Что вы знаете об английском языке в формате Антикурсы?

Архив за месяц: Январь 2014

А разве мама Галины с ней бывала только строга? Нет, всегда только справедлива. И, кроме того, добра.

И умна. Сколько интересного рассказывала она Bceм троим малышам долгими сибирскими вечерами, когда мороз трещал за дверями, а радио разносило то плохие, то хорошие вести.

— Подождите, послушаем,– говорила она и объясняла все услышанное так, чтобы детям было не только понятно, но чтобы они представляли себе, что происходит далеко от них: как где-то на родной! земле рушатся дома от вражеских бомб, как мучаются женщины, старики, дети и как советские! воины – и ваши отцы тоже! – делают все, чтобы! прогнать врага из своей мирной, красивой, а сейчас! такой несчастной страны.

А теперь?

Маленькая Наташа привыкла к тому, что радио включено с утра и до вечера, до той поры, когда полагается включать телевизор. Взрослые говорят, делают свои дела и почти никогда не слушают. Она! тоже не слушает, потому что привыкла ко всему, а сама еще не может отличить того, что ей может быть интересно, от того, что для нее непонятно и неинтересно. А если бы не все время? И только по программе слушать то, что могло бы заинтересовать Наташу? Как бывало говорила бабушка: «Подождите, послушаем…» Но бабушки давно уже нет, Наташа! ее не помнит, она родилась в год бабушкиной смерти и никто не говорит ей: «Послушай, это интересно…» И почему-то ее зовут Наташка, хотя бабушка звала свою дочь либо Галя, либо Галина, когда хотела показать, что говорит строго и серьезно. Но никогда – Галькой.

В самом деле, почему сейчас так часто называю?! именами, которые когда-то считались уничижительными, то есть такими, как будто собирались унизить: Ванька, Сенька, Гришка… Да так оно и было: деревенских ребят звали Маньками и Ваньками, а господских – Манечками, Ванечками. Есть славянские народы, у которых в именах собственных принято это окончание «ка», но ведь это принято не у русских. А уж как пойдут всех называть Гальками да Васьками, так после этого не болтай и «Эй ты там!» вместо «пожалуйста» или еще чего-нибудь вежливого. Стоит ли стесняться с Матрешками да Ивашками!

Откуда такое неуважение к человеческим именам? Или это считается милой простотой? Так эта простота, как говорится, хуже воровства. И это не по-дружески, как возможно, представляется некоторым, а по-амикошонски,– есть такое выражение, состоящее из двух французских слов: «ами» – Друг, и «кошон» – свинья. Означает оно нечто вроде приятельского свинства. Дескать, раз ты мне приятель, то могу тебя и в нос ткнуть, и Михрюткой назвать, а ты обижаться ни-ни, потому что все это от дружеских чувств. А на самом деле дружбой тут и не пахнет, а получается вот именно свинство, допускаемое некоторыми между собой: один позволяет себе другого унизить, а тот почему-то должен терпеть.

И так они плакали вчетвером, утешая друг дружку, когда вернулись домой те две матери, которые работали. Вторая ленинградка, которая только что получила письмо от мужа, была так рада и счастлива, что схватила на руки своего сынишку, стала! его целовать, стала кричать: «Письмо от папы! От нашего папы!», а когда ей рассказали про историю! с хлебом, она еще больше стала целовать своего сынишку, приговаривая:

— Бедные мои, голодные мои дети, ну, что же делать… Только в другой раз так не надо…

А Галина мама спросила:

— Как же ты могла это сделать, Галина?

— Это не она одна, это мы все вместе! – великодушно заступились за подружку прощенные Галины Друзья.

— Она старше вас на три месяца,– сказала Галина мать, как будто эти три месяца делали ее дочь совершенно взрослой по сравнению с малышами, которые были на целых три месяца моложе ее! –Галя сделала большую несправедливость по отношению к нам ко всем. И это даже хуже, чем несправедливость, это воровство.

— Полноте! – стали уговаривать ее мамы.– Они все поняли, они так плакали и больше не будут.

— Мы больше не будем! – завопили радостными голосами все трое ребятишек, предвкушая, как их простят и они будут доедать оставшиеся корки, но  теперь уже с горячим чаем, как полагается. Но никакой радости не последовало.

— Я не хочу, чтобы моя дочь росла воровкой,– сказала Галина мама.– Ее отец воюет за всех детей на свете, а она ворует хлеб. Какая гадость!

И она отказалась от порции своих корок и сказала, что теперь ей долго придется отказываться от хозяйкиного доброго теплого хлеба, чтобы возместить то зло, которое сделала ее дочь.

Гале шел пятый год, но всю эту историю она помнит так, как будто она произошла на днях. Помнит свое горе и стыд; помнит свое счастье, когда мама посадила ее к себе на колени и тихонько стала говорить о том, какой должна расти дочь советского солдата.

Когда Галина Федоровна рассказывает эту историю, она повторяет с благоговением, со слезами на глазах:

— У меня была удивительная мама! Если бы она была жива, разве моя Наташка росла бы такой, как сейчас?

Галина Федоровна чтит память своей матери; она говорит о ней так, как верующие говорят о святых. Сама она человек в высшей степени порядочный во всем. Видно, что мать действительно воспитывала ее отлично. Если Галина Федоровна что-то вам обещала, она выполнит обещание, чего бы ей это ни стоило. (А как часто бывает, что кто-нибудь наболтает с три короба, насулит всего, а не сделает и одной восьмушки посуленного.) Галина Федоровна вежлива, добра и вместе с тем непримирима ко всякой подлости, несправедливости. «Хорошая женщина!»– говорят про нее знакомые и соседи. А вот дочь свою она воспитывает так нескладно, так нелепо, что это зачеркивает все ее благоговение перед именем матери. Лучшей памятью было бы так же хорошо воспитывать свою дочку, как когда-то воспитывала Галину ее мать.

А всегда ли щедро и умно предлагается добро?
Галина Федоровна – молодая женщина, каких! много. Сейчас ей двадцать девять лет. Ей было три года, когда началась война.

— Я помню…– говорит она.
Случаи, которые она вспоминает, всегда связаны так или иначе с едой. Понятно: большинство людей не ело досыта, многие жестоко голодали.

Вот один случай, который она помнит особенно хорошо. Они с матерью из Москвы уехали далеко, в Красноярск. Сейчас это совсем близко – на самолете, а тогда ехали и ехали. Приютили их коренные сибиряки, люди хозяйственные, запасливые. Приютили не их одних: еще двух ленинградок, тоже с маленькими детьми. У хозяев была мука и они иногда пекли хлеб. Тогда по дому распространялся такой запах, что Галина Федоровна до сих пор вспоминает о нем, прикрыв глаза, чтобы показать, какое это было наслаждение– теплый хлебный дух. Хозяева всегда давали одну буханку своим жильцам: поделите сами. И три взрослые женщины, три матери, священнодействовали над теплым хлебом, делили его поровну на шесть частей. Мать Гали и одна из ленинградок работали, а другая ленинградка сидела дома с тремя ребятишками-погодками. Однажды она ушла зачем- то из дома, а хозяйка в ее отсутствие управилась со своими хлебами и, как всегда, принесла один в комнату жильцов. Положила на стол, прикрыла полотенцем, сказала:

— Мамки придут, разделят.
Дети – им тогда уже шло по пятому году – ходили вокруг стола и принюхивались. И кто-то из троих сказал:
— Отковырнем ма-а-аленький кусочек…
Никому не хотелось отковыривать первому.
То есть хоте лось-то всем троим, но все трое знали: нельзя. И вдруг кто-то первый решился, приподнял полотенце… Тогда все шесть рук рванулись к хлебу, маленькие пальцы вцепились в его шершавую корку. Никто друг на дружку не смотрел, каждый хотел отколупнуть побольше, поскорее, но так, чтоб не видно было и чтобы мамы, когда вернутся, не спросили: «А кто это сделал?»
То, что осталось лежать на столе под полотенцем, совсем не было похоже на красивый круглый каравай, испеченный умелой сибирячкой.

Во рту еще был удивительный вкус хлеба, когда вернулась первая мама-ленинградка, которая куда- то отлучалась из дома. Она приподняла полотенце, увидела разорение, всплеснула руками:
— Ах, что же это вы тут натворили?

Ее маленькая дочь сказала:
— Ничего мы не натворили, такой он и был. Наверно, он сегодня у тети Алевтины не получился.
— А я сейчас позову тетю Алевтину и спрошу, такой у нее вышел хлеб из печки или не такой,– сказала мать.

Тогда все трое заплакали от страха, от собственного вранья и от огорчения: вместо обычной радости получилось так ужасно, стыдно и некрасиво.
И вместе с ними заплакала женщина; заплакала от всего вместе: от того, что от мужа нет писем, что они так далеко от дома и неизвестно, когда еще вернутся, и еще потому, что дети голодны и от голода набросились на хлеб.

ГАЛИНА ФЕДОРОВНА РАСТИТ ДОЧЬ
Я люблю детей! – постоянно повторяет Галина.
Мне хочется ей верить. Но я ей не верю. Многие так говорят: любим детей,– и действительно, когда понадобится сделать что-нибудь важное, они помогут, как помогали во время бедствий и катастроф: эвакуировали маленьких, шли работать в детские дома. Однако, когда дело касается не детей вообще, а какого-то определенного ребенка, соседского сына, всем надоевшего своим озорством, они не распространяют свою любовь или свое желание добра на этого мальчишку. Они говорят: «До чего надоел! Это же надо – такое воспитание!..» И не пытаются понять, почему он так дурно воспитан или, точнее, не воспитан вовсе; отчего он всем надоедает и никому не приносит радости, даже собственным родителям, которые либо совсем не обращают на него внимания, либо наказывают, чтобы как-то оправдаться перед теми, кто им недоволен.

А как надо? Вмешиваться в дела чужой семьи? Подавать непрошеные советы?

Вмешиваться, пока не зовут, не принято, да и не годится; может быть, только в самых чрезвычайных случаях. Подавать советы тоже, пожалуй, следует не всегда: совет, даже самый дружелюбный, может быть плохо принят; а бывает, что и даётся он неумело, в обидной или – совсем уж противно – в ханжеской, лицемерной форме. Да и устарел он – тоже нередко и не впору, узковат для тех, кому предназначен.
Так как же быть, если видишь, что кто-то воспитывает ребенка, девушку или юношу до того уродливо, неправильно, нелепо, что вчуже страдаешь, глядя на это уродство и нелепость? Да и бывает ли, если мы уже давно привыкли говорить про всех детей, про молодежь – наши дети, наша молодежь?
Есть одно средство: воспитывать делом, примером. Если не своим, что было бы самоуверенно, так примером тех, кого можно взять за образец. Воспитывать или влиять добром: обсуждать, что худо сделано, и отмечать то, что сделано хорошо.

Все это целиком годится для маленьких, но помогает и в воспитании взрослых. Разумеется, только в тех случаях, когда можно и нужно действовать примером, а не в тех, печальных и непоправимых, когда в действие приходит та или иная статья Уголовного кодекса. Тогда, значит, запоздали все: учителя, писатели, добрые соседи, любящие близкие. Но винить все же нужно не их, приходивших вовремя и отвергнутых, а того, кто легкомысленно, а вернее бессмысленно отверг все то доброе, что ему предлагалось.