Что вы знаете об английском языке в формате Антикурсы?

А всегда ли щедро и умно предлагается добро?
Галина Федоровна – молодая женщина, каких! много. Сейчас ей двадцать девять лет. Ей было три года, когда началась война.

— Я помню…– говорит она.
Случаи, которые она вспоминает, всегда связаны так или иначе с едой. Понятно: большинство людей не ело досыта, многие жестоко голодали.

Вот один случай, который она помнит особенно хорошо. Они с матерью из Москвы уехали далеко, в Красноярск. Сейчас это совсем близко – на самолете, а тогда ехали и ехали. Приютили их коренные сибиряки, люди хозяйственные, запасливые. Приютили не их одних: еще двух ленинградок, тоже с маленькими детьми. У хозяев была мука и они иногда пекли хлеб. Тогда по дому распространялся такой запах, что Галина Федоровна до сих пор вспоминает о нем, прикрыв глаза, чтобы показать, какое это было наслаждение– теплый хлебный дух. Хозяева всегда давали одну буханку своим жильцам: поделите сами. И три взрослые женщины, три матери, священнодействовали над теплым хлебом, делили его поровну на шесть частей. Мать Гали и одна из ленинградок работали, а другая ленинградка сидела дома с тремя ребятишками-погодками. Однажды она ушла зачем- то из дома, а хозяйка в ее отсутствие управилась со своими хлебами и, как всегда, принесла один в комнату жильцов. Положила на стол, прикрыла полотенцем, сказала:

— Мамки придут, разделят.
Дети – им тогда уже шло по пятому году – ходили вокруг стола и принюхивались. И кто-то из троих сказал:
— Отковырнем ма-а-аленький кусочек…
Никому не хотелось отковыривать первому.
То есть хоте лось-то всем троим, но все трое знали: нельзя. И вдруг кто-то первый решился, приподнял полотенце… Тогда все шесть рук рванулись к хлебу, маленькие пальцы вцепились в его шершавую корку. Никто друг на дружку не смотрел, каждый хотел отколупнуть побольше, поскорее, но так, чтоб не видно было и чтобы мамы, когда вернутся, не спросили: «А кто это сделал?»
То, что осталось лежать на столе под полотенцем, совсем не было похоже на красивый круглый каравай, испеченный умелой сибирячкой.

Во рту еще был удивительный вкус хлеба, когда вернулась первая мама-ленинградка, которая куда- то отлучалась из дома. Она приподняла полотенце, увидела разорение, всплеснула руками:
— Ах, что же это вы тут натворили?

Ее маленькая дочь сказала:
— Ничего мы не натворили, такой он и был. Наверно, он сегодня у тети Алевтины не получился.
— А я сейчас позову тетю Алевтину и спрошу, такой у нее вышел хлеб из печки или не такой,– сказала мать.

Тогда все трое заплакали от страха, от собственного вранья и от огорчения: вместо обычной радости получилось так ужасно, стыдно и некрасиво.
И вместе с ними заплакала женщина; заплакала от всего вместе: от того, что от мужа нет писем, что они так далеко от дома и неизвестно, когда еще вернутся, и еще потому, что дети голодны и от голода набросились на хлеб.